R-BOOKS.NET

ОГЛАВЛЕНИЕ

От издательства
От издателя
Предисловие

ТОМ I

Введение
О добродетели
Об истине
О предрассудках
Об общественном мнении
О лучших качествах человека
О личных достоинствах
О счастье
Об утешениях в несчастьях
О страстях
О любви 2
О честолюбии
О зависти
О ревности
О гневе
О лености
О гордости
О скупости
О бережливости 2
Об умеренности
О здоровье
Об осторожности 2
О познании человека
О женщинах 2
Несколько мыслей о животных 2
Об общественных добродетелях
Об искусстве говорить 2 3
О любезности
О снисходительности
О скромности
Об откровенности
О злословии
О дружбе
О благородстве
О смешном
О приличии
Об уме
Утешение для заурядных людей
О хорошем тоне
О моде
Размышления о стыдливости
О целомудрии
О домашней жизни
Счастливый брак 2

ТОМ II

Черты мудрого 2 3
О знании 2 3
Об изящных искусствах
Об опытности 2
О самооценке
О гражданском обществе
О происхождении обществ 2
О происхождении правительств
Сравнение различных правительств 2 3
О законах вообще 2 3
О свободе 2
О преступлениях и наказаниях 2 3
О нравственности с политической точки зрения 2
О роскоши 2
Правитель 2
Гражданин
Сенатор 2
Клерикал 2
Военный 2
Об естественной религии
О существовании Бога
О бессмертии
О Богослужении
Смерть
Могила

Но будемте продолжать наш анализ. «Может быть,— возразите вы мне,— ваше личное положение действительно не было бы особенно тяжело, если бы вы не находились в зависимости от толпы, нас окружающей». Ну что до этого, так ведь это общая судьба всех людей на свете. Без взаимных обязательных отношений и без подчиненности одного человека другому не может существовать никакое общество. Возмущаться этим могут только безусловные враги всякого порядка. Устройство общества в этом случае напоминает субординацию, необходимую в военной службе. Капрал зависит от сержанта, сержант от офицера, офицер от полковника, полковник от генерала, генерал от главнокомандующего, а этот, последний, тоже в зависимости от всего войска и, кроме того, нередко от недостатка собственных сил для того, чтобы все увидеть, все предупредить и управиться с бездною мелочей. Заботы его так велики, что иной раз он в полном праве считать себя несчастнейшим из людей всей армии. Всякий согласится, что приятнее сознавать в себе более сил, чем нужно для того, чтоб вести какое-нибудь дело, нежели, наоборот, чувствовать, что дело превосходит наши силы и способности.
 

Лица, от которых мы зависим, бывают непременно или люди разумные, или, напротив, ограниченные. В первом случае мы должны их уважать, во втором следует помнить, что нет человека в свете, с которым бы нельзя было ужиться и даже извлечь пользу из его недостатков. Старайтесь отрешиться сами от этой гордости и этого высокомерия, которые порой нас оскорбляют в других; пусть вас уважают за ваши собственные способности и достоинства и обращаются с вами учтиво в оплату за вашу же учтивость.

Противопоставляйте ровность в обращении капризам; дельные ответы — несправедливым замечаниям и спокойствие — вспышкам. Старайтесь изучить характер тех, от кого вы зависите, а также ваших врагов и соперников; уступайте там, где сопротивление бесполезно; обращайтесь сами ласково с вашими подчиненными, помня, что этим вы вызовете такое же обращение с вами самими. Не забывайте, что если от низших нельзя ожидать крупных одолжений, то они могут оказать вам мелкие, а иной раз и повредить. А наконец — и это самое главное — старайтесь уяснить себе свое положение, изучить выгоды, которые из него можно извлечь, и опасности, которыми оно угрожает. Отдавайте себе всегда подробный отчет в ваших надеждах и предприятиях; составляйте им самый подробный систематический план и преследуйте его с твердой и спокойной настойчивостью, не забывая, что издержки на его выполнение никогда не должны превосходить средств.
 

Кроме зависимости неизбежной существует еще иная, которую мы, если только захотим, можем стряхнуть сами. Так, например, от нас самих совершенно зависит переменить положение, которое нас тяготит, на другое, может быть, менее блестящее, но зато более спокойное. В том случае будет уже совершенно несправедливо обвинять в чем-нибудь судьбу. Свобода, если на нее взглянуть как следует, окажется всегда находящейся в наших руках более чем в руках случая. Руссо в одном из малоизвестных своих писем, где он предпочитает тюрьму преследованию, говорит, что личная свобода всегда во власти нас самих и что нет таких замков или запоров, которые могли бы ее стеснить. Эпиктет наслаждался ею даже в состоянии рабства и постоянно утешался великим изречением: «Я занимаю то положение, которое предназначил для меня сам Бог».
 

Заблуждающееся воображение бывает, в большей части случаев, главнейшей причиной наших страданий, а потому от нас зависит не допустить, чтоб оно разрушило наше счастье. Если воображение заставляет нас нередко принимать несуществующие несчастья за настоящие, то заставим его работать в противоположном направлении и лелеять надежду, что время унесет наше горе, заменив его радостью. Будем стараться направить нашу чувствительность к восприятию и наслаждению простыми радостями, доступными в нашем положении. Не станем терзаться ожиданием таких несчастий, которые, может быть, никогда не осуществятся, и отложим наши жалобы до той минуты, когда горе посетит нас действительно. Поверьте, что для скорби будет и тогда слишком достаточно времени. Не надо также падать духом при первых признаках беды. Очень часто дурное начало приводит к хорошему концу. Для того, однако, чтобы защититься от воображения, следует быть достаточно благоразумным, а это, к сожалению, не всегда легко. Люди редко могут заставить себя думать так, как хотят. Так, например, меланхолик от природы никогда не уверит себя в возможности исполнения своих желаний, а между тем ему, наверно, хотелось бы думать, что они исполнятся, потому что какой же высший интерес может он иметь, как не желание найти конец своим страданиям? Никто не станет мучить себя добровольно, и если люди это делают, то единственно по невежеству и недостатку характера.
 

Кроме счастья в общественном положении существует еще иное, более интимное, заключающееся в сознании своих хороших душевных качеств. Если судьба послала нам в удел ум и твердость характера, то имеем ли мы право на нее жаловаться? Не наградила ли она нас в этом случае своими самыми лучшими дарами? Что может сравниться со счастьем иметь проницательный ум и честное сердце? Судьба нередко делает нам добро, посылая предварительные испытания, чтоб приготовить нас к принятию того добра. Что же касается до положительных несчастий, то, подвергнувшись им, следует себя спросить: заслужили мы эти несчастья или нет? В первом случае вина нашего горя падает на нас самих, и потому нам остается только, не обвиняя никого, подчиниться этому горю с покорностью; во втором же — нас должна утешать мысль, что провидение всегда награждает несправедливости. Потому покоритесь ему, и будем ожидать, что правда восторжествует рано или поздно.
 

Знание и счастье достигаются только тернистым путем опыта и беды; эта истина печальная в жизни, но утешительная в несчастье. Кто никогда не испытал в жизни, что значат несчастья, оскорбления, болезни и печаль, тот не знает и половины сужденных людям ощущений. Горе — самый лучший стимул для нашей деятельности. Его излишек заставляет нас пустить в ход все наши способности с целью его избежать. Мы рассматриваем тогда наше положение со всех сторон; взвешиваем возможные случайности, предполагаем худшее и напрягаем для борьбы все те силы, которые при счастье, напротив, остались бы в бездействии. Можно положительно сказать, что истинное счастье мм способны бываем оценить, только перенеся добрую долю страдания. Кроме развития наших умственных способностей, необходимость быть всегда настороже для отпора опасности приучает нас еще к терпению, к умеренности и к бодрости, а, наконец, воспоминание о перенесенных нами самими несчастьях порождает в нас чувство сострадания к несчастиям других.


Конечно, есть беды страшные и положения невыносимые (Тот, кто никогда ко жил в столицах или по крайней мере не посещал отдаленных их закоулков, подвалов, чердаков и прочих притонов нищеты, не может себе составить даже понятия о той степени бедности и нужды, до которых могут быть доведены люди жестокостью и бессердечием таких же точно людей. Между тысячами подобных виденных мною примеров я приведу два, особенно резко запечатлевшихся в моей памяти.
Одно время мне не раз случалось встречать в обеденный час в Париже, на Гренельской улице, человека средних лет с очень порядочной, обличавшей недюжинную образованность, наружностью, но вместе с тем бедного, растерянного и одетого в лохмотья. Он робко смотрел на проходящих и, казалось, не смел обратиться к прохожим с просьбой, готовой сорваться с его губ. Однажды я сочувственно на него взглянул и этим, по-видимому, несколько одобрил его робость. Заговорить с ним о его положении я, однако, не решился из боязни его оскорбить, а он, в свою очередь, не хотел первый начать об этом речь из стыда. Я нерешительно прошел несколько шагов и, чтоб дать ему какой-нибудь предлог высказаться, остановился у дверей одного ресторана. Он приблизился, смущенный и дрожащий, собрался с последними силами и проговорил, наконец, едва слышным голосом: «Вы человек... Я тоже.. Вы сейчас будете обедать, а я не ел вот уже три дня!» Судите, что я почувствовал!
В другой раз, будучи в Риме, случилось мне пройти очень грязным переулком, куда сливалась всякая нечистота из соседних домов. Два мальчика бродили по колени в этой луже всевозможной грязи, с лицами, на которых явно отражалось испытываемое ими отвращение, и собирали всякую дрянь, обломки, куски бумаги и тому подобное, сваливая все это в корзину. Порою они прерывали это занятие и отходили в сторону, чтобы отдохнуть и подышать несколько минут свежим воздухом. Младший, утомленный трудом, наконец в полном бессилии упал на мостовую. Я спросил, что они тут делали. «Работаем из хлеба,— был ответ.— Собранную бумагу мы отмоем и продадим за какие-нибудь гроши на фабрику, где из нее будут делать новую». (О люди, люди! Вот до чего можете вы быть доведены нуждой для того, чтобы удовлетворить самые насущные потребности. А есть между вами такие, чье положение еще хуже!
), но подобным несчастливцам советую вспомнить средство Эпикура, рекомендованное им против страданий телесных: если эти страдания выносимы — значит, мы можем их перенесть, если же нет, то они в скором времени убьют нас самих. И действительно: вы говорите, что вы несчастны! Потерпите же еще немного, и благодетельная смерть освободит вас от страданий. Не забывайте, что она приближается к нам с каждой минутой, правда, медленно, но все-таки приближается. Может быть, в течение этого самого дня, проведенного вами в страданиях, она уже подала помощь многим подобным вам несчастливцам, также боровшимся с бедою и горем. Сколько было пораженных несчастьем людей — столько же было от него избавленных. Там оплакивают потерю отца, жены, детей, здесь, наоборот, родились в свет новые люди, которым предстоит страдать точно так же. Подумайте о миллионах существ, изнывающих в оковах рабства, в стенах темниц, в железных когтях бедности, в страшных сетях неизлечимых болезней! Скольких раздирают муки совести, отчаянья, тщетных сожалений! И что же?! Для множества этих мучеников страдания их, точно так же, как и ваши, сократились сегодня на целый день! Он был для них благодетелем, разом низвергшим в бездну так много дурного и подавшим надежду на лучшее будущее... Конечно, рассудок может многое возразить против утешения мыслью, что другие страдают точно так же, но чувство поддается ему легко, а сверх того, усиливает это утешение надеждою на лучшее будущее.
 

До какой бы ни были мы доведены крайности, никогда не следует забывать, что нет несчастья совершенно неутешного. Трудно придумать такое положение, из которого невозможно было бы выйти при помощи настойчивости и умения. А сверх того, независимо от этих безусловно возможных утешений, не мешает помнить и то, что для истинно мудрого человека несчастья служат нередко средствами, чтобы еще более возвысить его значение. Взгляните, с каким презрением смотрит он на удары судьбы! Как равнодушно их переносит! С какою предприимчивостью бросается в борьбу с нею! «Нападай! — как будто он хочет ей сказать.— Нападай! Удвой свои удары! Я для них недосягаем! Ты можешь меня потрясти, но не разрушить! Можешь согнуть меня, но не сломать! Выдержав такие удары, я выпрямлюсь бодрее прежнего, и если даже не сумею заставить тебя отнестись ко мне благосклоннее, то получу, по крайней мере, великое утешение в праве сказать, что несправедливой была ты!»
 

О СТРАСТЯХ
 

Мне кажется, что в массе того, что уже написано о страстях, была сделана важная ошибка тем, что авторы слишком осложнили очень простую по существу теорию и умножили без нужды количество выставленных ими причин и следствий, позабыв, что часто один главный исходный пункт может повести к бесконечному числу поступков, смотря по окружающим обстоятельствам и по характеру действующего лица. Даже те, кто ставили в этом случае причиной причин самолюбие, забывали, что оно само нс более как следствие другой, еще более отдаленной причины.
 

Я беру смелость утверждать, что, по моему мнению, существует всего одна основная страсть и что корень ее лежит в чувственности. Все последующие, так называемые, страсти не более как ее видоизменения, обусловленные обстоятельствами. Чувственность — это первая прирожденная нам способность воспринимать впечатления. Она до того проста и вместе загадочна, что мы не имеем никаких средств ее объяснить и проанализировать. Она неделима, как сама природа, и не поддается никакому разложению на составные части. Ее нельзя ни с чем сравнить, ни с чем-нибудь сопоставить, но зато можно доказать, что чувствовать и думать — почти одно и то же.
 

Ощущения могут быть исключительно приятные или неприятные. В первом случае чувствующее существо желает продолжения этого ощущения, во втором — ищет, чтобы оно прекратилось. Но всякое желание влечет за собой непременно сравнение, а сравнение — рассуждение. Рассуждать же — значит умозаключать, а умозаключать — значит думать. Потому способности чувствовать и думать могут быть признаны, по существу, одинаковыми свойствами нашей души. Разнообразны виды страстей, под формой которых выражаются наши желания и стремления, обуславливаются только степенью нашего образования, развития и того или другого устройства нашей организации, требования которой видоизменяются сообразно характеру каждого отдельного человека. Взгляд этот совершенно нов, и если он оправдается на опыте, то, я думаю, в туманную область метафизики будет внесен новый свет, который поможет уяснить многие темные стороны психологических теорий.
 

Доктрина, что эгоизм — единственная побудительная причина нашей деятельности, наделала много вреда современной философии тем, что, таким образом, добродетель и порок являются совершенно уравненными. Немало авторов построили на этой теории самые чудовищные выводы, потрясшие до основания все понятия о нравственности и чести. Но софизмам их, в этом случае, можно противопоставить очень простое и неотразимое рассуждение. Попробуйте вознести наше воображение к причине всех причин, к высочайшему и совершенному существу, то есть к Богу. Вероятно, вы не будете спорить, что в основании Его действий не может лежать ничего, кроме благости, правды, милосердия и самопожертвования. Так неужели же допустить, что и Он руководствуется в своих поступках личным интересом? Что Он поставил этот интерес во главе всего, что существует и действует на земле, и потому не заслуживает Сам никакой благодарности и никакого уважения? Едва ли кто согласится на подобное положение! А если так, то каким же образом Ларошфуко, Пассерано, Гельвецус и многие другие имели право видеть непохвальный эгоизм в таких наших поступках, которые проистекают из доброты, милосердия, самопожертвования и прочих тому подобных качеств, присущих Божеству и более всего доказывающих Его совершенство.
 

Самолюбие, само по себе, не может быть названо ни добродетелью, ни пороком. Классифицировать его может только цель, к которой оно направлено. Всякий человек, которому приятно приносить пользу своим ближним, уже этим самым заслуживает уважение, и, наоборот, тот, кто делает только вред, не стоит ничего, кроме презрения или, говоря более философски, жалости.
 

Другой софизм, опровергнутый древними, но, к сожалению, опять восстановленный современными философами, заключается в доктрине, отказывающей людям в свободе воли и утверждающей, что поступки наши диктуются отнюдь не свободной решимостью или размышлением, но единственно давлением, которое более сильные побуждения оказывают на более слабые совершенно так же, как тяжесть в двадцать фунтов перевешивает на весах тяжесть в пятнадцать. Ложность этой опасной теории оправдывается ежедневно поступками ее же собственных защитников.
 

Если допустить, что свобода наших поступков уничтожена влиянием тысячи непредвиденных, случайных обстоятельств, что самые поступки и решения не более как результаты естественных влечений, вытекающих из нашего вкуса и характера, то чем же тогда объяснить эти постоянные сомнения, среди которых мы блуждаем, эту нерешительность, эти проекты и предложения, осаждающие нас со всех сторон? Если мы не имеем средств и сил противостоять роковому ходу событий, то к чему же тогда утруждать себя размышлениями и вообще строить замыслы и проекты? Самый глупый человек стоял бы тогда на одной доске с мудрецом; плут имел бы право на одинаковое уважение с честным человеком, потому что все люди были бы тогда низведены на степень простых машин, неизменно подчиненных случаю и влиянию посторонних причин, против которых они не могли бы ни бороться, ни видоизменять их действия.
Все вышесказанное может служить прекрасным возражением и против так называемой теории фатализма, по учению которой, как известно, все, что происходит в мире, приписывается действию судьбы, и настоящее считается неизбежным результатом происшедшего.

Яндекс.Метрика

Сдача комнаты в наем в Балашихе

Сдам квартиру. Ближайшее подмосковье