R-BOOKS.NET

ОГЛАВЛЕНИЕ

От издательства
От издателя
Предисловие

ТОМ I

Введение
О добродетели
Об истине
О предрассудках
Об общественном мнении
О лучших качествах человека
О личных достоинствах
О счастье
Об утешениях в несчастьях
О страстях
О любви 2
О честолюбии
О зависти
О ревности
О гневе
О лености
О гордости
О скупости
О бережливости 2
Об умеренности
О здоровье
Об осторожности 2
О познании человека
О женщинах 2
Несколько мыслей о животных 2
Об общественных добродетелях
Об искусстве говорить 2 3
О любезности
О снисходительности
О скромности
Об откровенности
О злословии
О дружбе
О благородстве
О смешном
О приличии
Об уме
Утешение для заурядных людей
О хорошем тоне
О моде
Размышления о стыдливости
О целомудрии
О домашней жизни
Счастливый брак 2

ТОМ II

Черты мудрого 2 3
О знании 2 3
Об изящных искусствах
Об опытности 2
О самооценке
О гражданском обществе
О происхождении обществ 2
О происхождении правительств
Сравнение различных правительств 2 3
О законах вообще 2 3
О свободе 2
О преступлениях и наказаниях 2 3
О нравственности с политической точки зрения 2
О роскоши 2
Правитель 2
Гражданин
Сенатор 2
Клерикал 2
Военный 2
Об естественной религии
О существовании Бога
О бессмертии
О Богослужении
Смерть
Могила

РАЗМЫШЛЕНИЯ О СТЫДЛИВОСТИ


Прежде чем я стану говорить о предмете, до того щекотливом и деликатном, что, вероятно, меня будут критиковать даже люди, согласные с моими мыслями, я прошу читателя строго отделить во мне метафизика, политика и моралиста. В первом смысле я рассматриваю человека и его чувства собственно; во втором анализирую общественные отношения людей с точки зрения подчиненности их законам естественным, без всякого вмешательства других местных влияний, и, наконец, в третьем указываю следствия этих влияний, как, например, частных между людьми отношений и их единичных право сообразно данным, выработанным установившимися нравами и обычаями. Взгляд этот я прошу строго соблюдать как в этой, так, в особенности, в следующей главе и никак не смешивать целей со средствами. Опасность противного взгляда, при котором отдельные высказываемые мною афоризмы принимались бы без взаимной между ними связи, всего лучше подтверждается тем, что я не дал бы их читать ни моей жене, ни моей дочери, не запечатлев предварительно в их памяти ту точку зрения, о которой только что мною говорено, между тем, если взглянуть на предмет метафизически и политически отдельно и при этом принять во внимание как сказанное теперь, так равно и то, что будет изложено дальше, то, я уверен, впечатление моих выводов не принесет вреда даже тем, кому, строго говорено, не следовало бы их читать вовсе.
 

Трудно написать общедоступное сочинение, в котором не оказалось бы несколько неприятных глав для какого-нибудь класса читателей. Мнения, равно как и обязанности, имеют только относительное достоинство. Военный человек не может судить как монах, а государственный деятель как молодая девушка. Истина и добро могут быть понятны им всем с общей точки зрения, но в деталях они непременно будут рассматривать их несколько иначе. Один философ способен обнять своим умом все эти различные точки зрения и быть, таким образом, человеком всех времен, возрастов и состояний. Его душа, вознесшаяся над атмосферой предрассудков, обнимает весь широкий горизонт истины и затем, возвратясь на землю, применяет виденное к делу сообразно местным условиям того уголка, где ему приходится действовать. Но даже в этом, последнем, случае, когда приходится принимать в соображение неизбежные предрассудки и помехи, необходимо хорошо знать причину их происхождения и целей.
Направить человека к добру и истине можно, только хорошо изучив малейшие изгибы его чувств и проследив до начальных причин секретнейшие его желания и стремления. В людях существует множество прирожденных влечений, а в обществе — множество ничтожнейших обычаев, которым мы привыкли следовать машинально, не думая доискиваться до начала их происхождения или додумываться до их прямых последствий, а, между тем, все эти мелочные свойства души часто бывают причинами весьма важных результатов. Чувство стыдливости принадлежит именно к категории подобных качеств. Под этим именем я подразумеваю в тесном смысле то чувство, которое заставляет скрывать свою наготу или называть прямыми именами вещи, очень часто совершенно свободно допускаемые на практике. С сожалением я должен сознаться, что стыдливость подобного рода часто имела, насколько я мог заметить, своей подкладкой далеко не целомудренную мысль, что показанное наполовину произведет больше эффекта, а высказанное полунамеком вернее ударит в цель, чем прямое, грубое слово. Подобные утонченные уловки кокетства пускаются в ход и развратом. С помощью их заставляют подозревать невинность там, где ее нет, и разжигают желание, заставляя предполагать большую трудность достижения. Впрочем, такого рода средство возбуждать страсть употребляется женским полом по инстинкту, вложенному самой природой, и мы можем заметить это даже у животных, среди которых самка часто делает вид, что нехотя отдается самцу. Даже совершенно неразвитые личности, граничащие с идиотизмом, проявляют проблески этого свойства. Такое чисто инстинктивное чувство отнюдь не должно быть заглушаемо, а, напротив, следует употреблять все усилия, чтобы развить его и направить. Впрочем, излишек его может оказаться вредным, породив в душе робость и бесхарактерность, от которых даже умственные способности кажутся как бы парализованными. Свободное и чистое отношение между мужчинами и женщинами составляет в обществе одно из лучших его украшений, а потому излишняя щепетильность в этом случае может только породить скуку и пустоту. Между бесстыдством и жеманным наивничаньем существует разумная середина. Если первое возмущает, то второе отталкивает. Щепетильное желание, с которым удаляют от слуха наших девушек малейший намек на известного рода предметы и понятия, не только не достигает цели, но ведет, напротив, к тому, что воображение еще более разжигается желанием узнать, в чем дело. Если при этом обращалось внимание на то, чтобы предостеречь невинные существа хотя от внешних предметов обольщения, то дело имело бы еще смысл, но беда в том, что совершенное неведение, в котором их оставляют, дает возможность первому ловеласу представить им запрещенный плод в самом живом и наиболее соответствующем его собственным целям виде. Можно много привести примеров, как невинность терялась вследствие излишка невинности же. То же можно сказать и о молодых людях. Педантичная система воздержания, проповедуемая им в юности, делает то, что они вступают в свет, не зная против сетей порока ни одного предохранительного средства. Им никогда не говорят о том, что следует знать всякому, а предоставляют догадываться обо всем самим, под давлением требований горячего темперамента. Горькие последствия обыкновенно не заставляют себя ждать. Они делаются мужчинами прежде, чем перестают быть детьми, и изнашивают таким образом свои силы прежде, чем достигнут их развития. Страх быть пойманными принуждает их скрываться, и зло, вследствие того, пускает в них свои корни все глубже и глубже. Нет ничего нелепее мысли, что неведение может заставить замолчать природу. Если к этому может оказать содействие жизнь в совершенном сельском уединении, то вечный соблазн, которым она окружена в наших больших городах, делает опасность еще более острой. В подобных обстоятельствах не может быть середины. Надо решиться или взяться посвятить молодого человека самому, указав ему при этом все ожидающие его опасности или предоставить исполнить это пылкому воображению, болтовней негодяев товарищей или обольщению со стороны присяжных представительниц разврата.
 

Понятия о стыдливости изменчивы до бесконечности, сообразно векам и климатам. Многие образованные народы посвящали наслаждению алтари и храмы. Культ Венеры принадлежал к числу наиболее распространенных. Во время совершения таинств Изиды жертвы приносились совершенно обнаженными молодыми девушками. Должность эту они исполняли со времени достижения тринадцатилетнего возраста и прекращали служение богине с выходом в замужество. У римлян статуи бога Приапа были одним из самых обыкновенных украшений садов. Его форму придавали кубкам и амфорам, а маленькие изображения носили в виде амулеток на шее. Молодые девушки доводили иногда фанатизм до принесения каменному божеству в жертву своей невинности. Известно, что Ликург учредил праздник, на котором девушки должны были публично танцевать без всякой одежды. Мы не знаем причин, побудивших его к этому, но надо предполагать, что причины были и притом очень веские. Очень может быть, что он хотел парализовать кокетство и искусственное возбуждение страсти, заставляя предмет ее являться в том виде, в каком он существовал действительно. Также молено предположить, что уничтожением излишней стыдливости между полами законодатель думал побудить людей к воспитанию в себе более твердых и энергических качеств. Во всяком случае, видно, что он хорошо знал людей и понимал всю ложность идеи, будто сладострастное влечение к женщине может быть уничтожено намеренным скрыванием ее природных прелестей. Воображение в этом случае, напротив, гораздо скорее успокаивается при совершенно обратной системе действия, когда предмет соблазна лишен искусственных прикрас.
 

Опыт подтверждает, что у племен, которые ходят совершенно голыми, чувственные порывы бывают гораздо спокойней, но зато привязанности прочнее. У нас в этот предмет вносится слишком много иллюзии, и обманувшееся в своих мечтах воображение часто приводит к печальным последствиям. Молодой человек видит свою невесту до брака только сквозь покров тонко и кокетливо рассчитанного туалета и дополняет невидимое страстными горячими мечтами. Он не знает, что нет такой красавицы в мире, у которой не было бы какой-нибудь слабой стороны, и что, сверх того, женщины прекрасно умеют с помощью туалета заставлять подозревать в себе такие прелести, каких в них вовсе не существует. Открывшаяся пред ним истина должна непременно поразить и расхолодить его в значительной степени. Ожидание его обмануто! А что же будет впоследствии, когда и красота, далее действительно существовавшая, будет унесена безжалостным временем? Тогда уже ничто не будет в состоянии побороть его холодности. Бедная жена станет горько жаловаться, но совершенно несправедливо. Если он любил ее только за красоту, то как возможно требовать, чтобы он остался тем же человеком, когда она перестала быть тою же женщиной; или, что еще хуже, даже никогда не была тем, чем он се считал?
 

Ликург с помощью публичной выставки женщин хотел предотвратить до известной степени такого рода ошибки. Платон в своей системе воспитания думал достичь того же и тем же средством. Я далек от мысли выставлять этот обычай как образец для подражания, но не могу умолчать, что лично мне он вовсе не кажется странным только потому, что не подходит под современные понятия о приличии. Привыкнув к нему с малолетства, греки поражались им так же мало, как мы при виде открытого лица и груди наших женщин, а, между тем, на Востоке было бы сочтено верхом неприличия, если б женщина явилась пред мужчиною с открытым лицом или грудью. Обычай всесилен. Мы сами сочли бы неприличным, если бы наши женщины обнажили грудь на один вершок более против того, как это принято. При высоком платье далее слишком открытое горло — часть тела, надо признаться, наименее красивая — бросается уже нам в глаза и смущает непривычный взгляд. По- моему, гораздо хуже и предосудительнее делать выставку только наиболее соблазнительных частей тела, тщательно закутывая остальные, чем отказаться от такого обмана и не скрывать ничего. С философской точки зрения нельзя ничем доказать, почему показать руку, ногу, грудь или прочие части тела может считаться дурным или неприличным.
 

Но почему же, могут мне возразить, решительно все народы согласились, как бы сговорившись, считать неприличным то, в чем, при ближайшем анализе, нет ничего неприличного? Причина этому очень проста, и корень ее лежит в нашем самолюбии и желании нравиться. Ни мужчина, ни женщина никогда не бывают совершенством, созерцание которого порождало бы одно приятное впечатление. Женщины особенно бывают иногда в таком состоянии, при котором наружность их не имеет ничего привлекательного. Болезни, беременность, наконец годы наносят им изъян, который поневоле хочется скрыть. Значит, здесь то, что называется скромностью, является прямым последствием самолюбия или расчета. Пожилые женщины никогда не согласятся, чтобы более молодые и красивые затмили их окончательно. Они потому избегают вступать с ними даже в разговоры о таких предметах, которые могли бы навести на невыгодные сравнения. Далее молодые, со своей стороны, неохотно стали бы распространяться открыто о таких неведомых им еще вопросах, с понятием о которых связана у них мысль о счастье и наслаждениях. Подобные разговоры могли бы вызвать в них по вольный проблеск волнения и страсти. А, между тем, известно, что некоторая таинственность придает счастью какую-то особенную прелесть.
 

Некоторая вольность в обращении и в речах вовсе не исключает возможности оставаться скромной и честной. Многие из замужних женщин доказывают это на деле, делаясь после брака более развязными и отнюдь при этом не теряя названных качеств. Этот переход к иному образу себя держать доказывает, что прежняя излишняя застенчивость была более делом условной привычки, чем прирожденным свойством. Люди, изучившие женское сердце, хорошо знают, что красавицы отличаются большей беззастенчивостью, чем обиженные природой. Красивая грудь наверно будет декольтироваться более, и только изъян лет заставит прибегнуть к употреблению полупрозрачного газа.
 

Простота и искренность в названии вещей их прямыми именами служат скорее знаком чистоты нравов, чем наоборот. Утонченная щепетильность составляет, как известно, в этом случае непременную принадлежность наших современных нравов, а, между тем, их чистотой мы похвастать не можем и вряд ли стоим в этом отношении ближе к природе и чистоте, чем прежние народы, у которых не существовало условных смягченных выражений для многих известных предметов. В этом случае нимало не стеснялись не только лучшие древние писатели Рима, но даже отцы церкви. Текст Ветхого Завета также подтверждает справедливость этой мысли. Известно, что в нем есть масса выражений, которые смущают наш слух даже в смягченном переводе.
 

Трудно поверить, какое сильное влияние оказывают подобного рода мелочи даже на важные предметы. Если полная нестесняемость может породить разврат, то излишнее жеманство граничит со скукой и идиотизмом. Очень может быть, что педантичное требование соблюдения подобных условных приличий между мужчинами и женщинами отчасти содействовало распространению мнения, что женщины у нас ниже мужчин по уму и развитию. Это тем более правдоподобно, что подобное мнение не существует в такой степени у народов полуобразованных или среди низших классов. Воспитание делает из наших девушек каких-то смешных кукол, приученных с малолетства
смотреть на мужчин как на врагов, которых надо бояться и избегать их всеми способами. Смешно видеть, как эти невинные существа вечно дрожат, бояться выронить лишнее слово или сделать какое-либо самое естественное движение и проводят, таким образом, всю жизнь в постоянном притворстве. Их душа затянута еще более, чем тело, в узкую невыносимую шнуровку и, подобно телу, кажется с виду до такой степени не тем, что есть, что трудно в ней даже увидеть первобытные истинные формы. Если в Китае женщины уродуют ноги, то можно без большой ошибки сказать, что наши женщины уродуют свою особу и, подобно китаянкам, лишаются возможности владеть как членами тела, так равно и душевными способностями. Впрочем, что говорить о подобных вещах нашим девушкам! Они из приличия должны оставаться глухими к идеям подобного рода и помнить, что счастье их жизни основано на том, что скажет о них свет, а потому в таком положении дела остается только подчиниться требованиям обычая.
 

Наша щепетильность в выборе разговорных выражений принадлежит к новейшему времени, и остаток противоположных понятий иногда проскакивает и нынче довольно комическим образом. Наши прабабушки постыдились бы нарумяниться или открыть публично шею, но зато они не очень стеснялись в эротических похождениях и в назывании вещей по именам. В то время также отнюдь не церемонились придавать различным туалетным безделушкам или другим хозяйственным вещам, как, например, пирожному, очень недвусмысленные наружные формы. Сказки королевы Наваррской или опыты Монтаня доказывают, что сдержанность языка не составляла принадлежности хорошего тона того времени. При Людовике XI мужчины носили оружие в чехлах очень нескромной формы. В ту же эпоху, по свидетельству Гома, очень часто давалась на сцене пьеса, представлявшая суд Париса, причем три богини публично изображались совершенно голыми женщинами. Даже в наше время в Авиньоне существуют публичные игры, на которых весь костюм участвующих в них молодых людей состоит из неширокого пояса, нередко разрывающегося от усиленных движений, что, однако, не мешает женщинам присутствовать на этих представлениях в первых рядах лож. В Риме, в одном из коридоров Ватикана, можно видеть барельефы самого вольного содержания, а равно точно такие же эстампы. Во всей Италии статуи ничем не прикрываются, не исключая даже ангелов в церквях. Во Франции, в обществе военных, а за ними и во всех других, никогда не стесняются называть вещи по именам, и иная жеманница очень бы сконфузилась, услышав тайком, как нецеремонно разбираются и критикуются ее прелести. В Англии существует обычай провозглашать за обедами первый тост, даже раньше тостов за короля и парламент, в честь специальных прелестей женщин, и тост этот всегда принимается с особенной радостью и воодушевлением. Женщины это знают и нередко подслушивают за дверями далеко нескромное описание тех красот, в которых иная из них, вовсе не красивая лицом, может одержать пальму первенства над красавицей.
 

Стоики, циники и многие другие секты различных народов не допускали мысли, чтоб слова могли вызывать понятие стыда. Если можно, говорили они, свободно рассуждать о преступлениях и дурных качествах, то почему же считается постыдным называть по именам части тела или самые естественные желания? Действительно, почему не высказать одним словом понятие, которое все равно выразится же искусным оборотом речи или подстановкой других слов? Отчего можно называть различные прелести женщины и при этом умалчивать о главной?
 

Трудно ответить дельно и с логической последовательностью на вопросы такого рода. Тем не менее, если б строго отделить истинное от ложного, общее от частного, вредное от полезного и при этом допустить мысль, что в человеческой натуре всегда были и будут секретные неподдающиеся никакому анализу стремления и истины, то, может быть, явилась бы возможность доказать, что и описанное свойство человеческой души принадлежит к таким инстинктивным требованиям природы, а потому нам осталось бы только признать его и более или менее пред ним преклониться. Впрочем, изыскание подобного рода имело бы гораздо более отвлеченно философский характер, чем все, что сказано в этой главе, и потому, вероятно, не было бы так интересно и даже полезно для читателя. Скажем же в заключение просто, что если бы стыдливость не предписывалась порядочностью и не была природным инстинктивным требованием, то ее все таки следовало бы выдумать ради учтивости, ради смягчения нравов и даже по требованию чувства изящества. Но во всяком случае не надо забывать, что жеманство не стыдливость, а обычай не преступление.

Яндекс.Метрика

Малоэтажный жилой комплекс "Сакраменто". Малоэтажные многоквартирные дома в жилом комплексе в Подмосковье

Балашиха Лесной Городок. Квартиры и новостройки в ЖК Лесной Городок в Балашихе Подмосковье.