R-BOOKS.NET

Содержание

Вступление

Глава 1

Смысл жизни

Критика ортодоксального христианства

Религия и пути её познания (продолжение)

Бессмертие и индивидуальность

Религиозный вопрос в художественноых произведениях Толстого

Толстовство и Буддизм

Критические и общие замечания

Глава 2

Отношение религии к нравственности

Общество и индивидуум

Двойственная природа человека

Экономический вопрос и нравственность

Политический вопрос и учение о непротивлении злу

Христианский анархизм

Проблема нравственности в художественных произведениях

Толстой и Шопенгауэр

Критические и общие замечания

Глава 3

Война и мир - отражение искания смысла жизни

Критика истории и историков

Герой и толпа

История и нравственность к вопросу о свободе воли
Лев Толстой и Томас Харди
Критические и общие замечания
Глава 4
Культура и прогресс
Наука, теоретическая и прикладная
Просвещение и нравственность
Вопросы культуры в художественных произведениях
Толстой и Руссо
Критические и общие замечания
Глава 5
Критика исскуства
Искусство и нравственность
Истинное искусство
Вопросы искусства в художественных произведениях Толстого
Толстой и Платон
Критические и общие замечания
Глава 6
Проблемы философии и нравственности
Толстой и Бергесон
Резюме

2. НАУКА, ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ И ПРИКЛАДНАЯ

Практически «материальный прогресс» ведет к «улучшению путей сообщения и машинного шитья», а эти изобретения, согласно Толстому, не улучшают положения простого народа. Как же смотрел он на другие изобретения, скажем, телеграф, телефон и т.д.?

— И эти изобретения, как и всякие другие, он считал вредными, ибо они помогают богатым укрепить свое положение и при их помощи они еще успешнее грабят народ. С увеличением изобретений растет имущество капиталистов, а богатство требует охранения его постоянной армией. Это отрывает трудовой элемент от земли, еще больше обременяет крестьян.

Научился ли крестьянин, спрашивает он, чему-нибудь, чего он прежде не знал, до развития науки? Открыли ли для него ученые какие-нибудь новые, неведомые до того растения? Прибавили ли они какие-нибудь новые съедобные злаки? Научили ли они хозяйку печь хлеб? Приручили ли они новых животных, которые оказались бы помощью в хозяйстве? А изобретение книгопечатания, могут возразить, разве не является одним из величайших благ для человечества? — На это он дает следующий ответ: «Для меня очевидно, что распространение журналов и книг, безостановочный и громадный прогресс книгопечатания, был выгоден для писателей, редакторов, издателей, корректоров и наборщиков. Огромные суммы народа косвенными путями перешли в руки этих людей.

Книгопечатание так выгодно для этих людей, что для увеличения числа читателей придумываются всевозможные средства: стихи, повести, скандалы, обличения, сплетни, полемика, подарки, премии, общества грамотности, распространение книг и школы для увеличения числа грамотных. Ни один труд не окупается так легко, как литературный.

Никакие проценты, так не велики, как литературные. Число литературных работников увеличивается с каждым днем. Мелочность и ничтожество литературы увеличиваются соразмерно увеличению ее органов. Но ежели число книг и журналов увеличивается, ежели литература так хорошо окупается, то, стало быть, она необходима, скажут мне наивные люди. Стало быть, откупа необходимы, что они хорошо окупались? — отвечу я»(Там же, стр. 130 — 131.) .

Но это не единственный вред, который приносит книгопечатание. В тот момент, когда крестьянин научается пользоваться печатным словом, как только он начинает интересоваться поэзией, он перестает быть тем, чем он есть. Не из книг крестьяне учились своей работе.

Следовательно, как другие изобретения, так и книгопечатание вредны для народа, так как они помогают богатым эксплоатировать народ.

Толстой видел только одну сторону этой медали, а на другую он и смотреть не хотел.

Правда, и изобретения и печатное слово использовываются богатыми при эксплоатации трудящихся, но ведь изобретения также дают дальнейший толчок развитию производительных сил. Иными словами, помогая развитию капитализма, они этим самым приближают его к собственной погибели, так как у его классового врага (рабочего класса) начинает расти самосознание. Непосредственно же, печатное слово помогает расширять и углублять классовую идеологию трудящихся. С увеличением материального прогресса, основы общественной жизни, духовный прогресс тоже увеличивается. Толстой же хочет строить здание без основания, поэтому у него выходит, что материальный прогресс — движение не вперед, а назад.

Когда мы сравниваем эту статью, написанную в 1862 г. с его трудами, написанными после 80-х гг., мы видим, что время принесло очень мало изменений в его отношение в науке. Даже книгопечатание им считалось вредным тогда. Уже в то время он осуждал литературу за то, что она роет пропасть между бедным и богатым еще глубже, за то, что она будто вредна для большинства. Уже в то время единственный критерий науки — в улучшении нравов, как он их понимал; уже и тогда он считал безграмотного в нравственном отношении выше образованного. Его враждебное отношение к культуре, ярко выраженное на старости лет, довольно рельефно выделяется уже в первые годы его литературной деятельности. Уже тогда он не имел уважения к печатному слову, свалив в одну кучу «стихи, повести, скандалы и сплетни».

Что же касается науки, то она им рассматривалась как злой дух культуры и ее он не любил, как добрый христианин. Об этой своей нелюбви к науке он писал много и очень резко. Вот некоторые иллюстрации его оценки науки: «Человек, признающий небеса твердым сводом, признающий дьявола и чудеса святых, и человек, признающий атомы и спиритизм, нисколько не разнятся по своей восприимчивости, по своей пригодности для познания истины и для нравственной деятельности. Они разнятся по, так сказать, умственному возрасту. Один взрослый человек, — другой ребенок или юноша...

«Занятия наукой суть специальные занятия, наполняющие досуг человека и служащие на пользу другим людям, точно такие же занятия, как изготовление пирожков, делание ламп и чего хотите. А наша несчастная молодежь придает этим занятиям значение нравственной деятельности. Вот в чем беда... Одним не мешает самое высшее знание видеть, в чем истинная деятельность человека, а другие (как вы ни развивайте для них область знаний) уткнутся в атомы и силы, как в Иверскую и мощи, и думают, что в них все, и что, кроме того, как ставит свечи Иверской и изучать материю, больше делать нечего» («Спелые колосья», стр. 105 — 107).

Сравнение теории атомов с Иверской довольно характерно для его собственного фанатизма. Казалось бы, что занятия науками раз они полезны, пусть только в той мере, как изготовление ламп, осуждению не подлежат, и сравнение их с поклонением мощам, ни на чем не основано. Еще более характерен его ответ крестьянину, когда тот спросил у Толстого, давать ли образование своему сыну. Это письмо было написано Толстым в 1909 г., т. е. за год до его смерти. Оно как бы подытоживает его отношение к науке.

«Они, — пишет он, — с одинаковым старанием и важностью исследуют вопрос о том, сколько весит солнце и не сойдется ли оно с такой или такой звездой, и какие козявки где живут и как разводятся, и что от них может сделаться... и какой царь с каким воевал и на ком был женат... и почему нужны тюрьмы и виселицы, и как и чем заменить их, и из какого состава какие камни и какие металлы... и как делать электрические двигатели и аэропланы, и подводные лодки, и пр., и пр., и пр. И все это науки с самыми странными вычурными названиями, и всем этим с величайшей важностью передаваемым друг другу исследованиям конца нет и не может быть, потому что делу бывает начало и конец, а пустякам не может быть и нет конца... Выдумывают эти люди всякие игры, гулянья, зрелища, театры, борьбы, ристалища, в том числе и то, что они называют наукой.

«Знаю, что эти мои слова покажутся верующим в науку, — а в науку теперь больше верующих, чем в церковь, и веру эту еще никто не решается назвать тем, что она есть в действительности: простым и очень грубым суеверием, — покажутся мои слова таким страшным кощунством, что эти верующие не удостоят мои слова внимания и даже не рассердятся, а только пожалеют о том старческом оглупении, которое явствует из таких суждений...

«Но если и допустить, что мир действительно таков, каким он представляется одному из бесчисленных существ, живущих в мире — человеку, или то, что, не имея возможности познать мир, каков он в действительности, мы довольствуемся изучением того мира, который представляется человеку, то и тогда познание этого мира не может точно так же удовлетворить требованиям разумной любознательности. Не может удовлетворить потому, что все явления этого мира представляются человеку не иначе, как в бесконечном времени и бесконечном пространстве...

«Человек произошел от низших животных, а низшие животные от кого? А сама земля как произошла? А как произошло то, от чего произошла земля? Где мне остановиться, когда я знаю, что во времени конца нет и не может быть ни вперед, ни назад?» («О ложной науке» (ответ крестьянину), прилож. к «Русскому слову», т. XXI, стр. 57 — 59).

То же возражение об относительности наших знаний он выставляет в другом месте: «Если человек думает, что все, что он видит вокруг себя, весь бесконечный мир точно таков, каким он его видит, то он ошибается. Все телесное человек знает только потому, что у него такое, а не иное зрение, слух, осязание. Будь эти чувства другие, — и весь мир был бы другой. Так что мы не знаем и не можем знать, каков тот телесный мир, в котором мы живем. Одно, что мы верно и вполне знаем, это нашу душу»(«Путь жизни», стр. 49 — 50. )

А почему мы так «верно и вполне знаем нашу душу» этого Толстой не нашел нужным подробно разъяснить. Сказать, что все достижения науки состоят в одной каталогизации и наименовании предметов науки, значит вполне сознательно закрыть глаза на ее достижения.

Наука для него — суеверие, но если ученые не могут сказать, как произошли низшие животные, то из этого вовсе не следует, что они произошли от бога и что такое заключение не суеверие. Почему проведение границы, где-то в бесконечности времени и пространства и наименование ее первопричиной более понятно, чем гипотезы науки?

Но может быть Толстым не была признана теоретическая наука, в которой он не видел прямой пользы для людей, а была признана прикладная наука, скажем, медицина? —

И к медицине он относился отрицательно, так как медицине якобы приходится, перешагнув через сотни людей, помогать только единицам и то таким, которые не вполне выздоравливают, становясь лишь бременем для себя и для общества. В лучшем случае, медицина может только залечить болезнь, но не предупредить ее. Народу не указывают, как избежать болезни, он не окружен необходимыми условиями, которые делали бы помощь врача излишней, но стараются лечить людей, когда уже поздно.

«В еще худшем положении, — говорит он, — находится врач. Его воображаемая наука вся так поставлена, что он умеет лечить только тех людей, которые ничего не делают и могут пользоваться трудами других. Ему нужно бесчисленное количество дорогих приспособлений, инструментов, лекарств, гигиенических приспособлений квартиры, пищи, нужника, чтобы ему научно действовать; ему, кроме своего жалованья, нужны такие расходы, что для того, чтобы вылечить одного больного, ему нужно заморить голодом сотню тех, которые понесут эти расходы. Он учился у знаменитостей в столицах, которые держат пациентов только таких, которых можно лечить, в клиниках, или которые, лечась, могут купить необходимые для лекарства машины и даже переехать сейчас с севера на юг и на такие или другие воды»(«Так что же нам делать?», т. XIII, стр. 184.) .

Это типичный пример того, как Толстой умаляет значение всего, что ему не нравится и как он не останавливается даже перед преувеличением, если оно может подкрепить высказанное им положение. «Чтобы вылечить одного больного, ему нужно заморить голодом сотню тех, которые понесут эти расходы». Если это даже верно по отношению к представителям буржуазии, то в общем этот взгляд далеко не верен, и Толстой не мог не знать этого преувеличения. Но разве его «героиня-правда» не страдала довольно часто, когда ей изменяли во имя «христианской истины»? Примерно, когда Толстой говорит, что медицина не сделала никакого прогресса с начала ее существования.

Почему же Толстой так нападает на медицину и врачей? — А критикует он их потому, что врачи, сами не зная причины болезни, не будучи в состоянии оказывать помощь больным, все же берутся лечить, т. е. они просто напросто шарлатаны. При нынешнем состоянии медицины причины болезни не могут быть уложены в какие-то определенные законы. Человек — не машина, и один человек отличается от другого, поэтому осложнения бывают такие, что врачи не могут знать про них, тем более предвидеть.

Теперь же положение вещей таково, что продолжительность жизни большинства людей, ввиду неподходящих условий, сокращается на половину, и вина врачей, главным образом, в том, что они скрывают истинное положение вещей от общества. Поступают они так ради своей выгоды, ибо чем меньше публика знает про невежество врачей, тем лучше для них, как это было в старину с кастой жрецов. Но несмотря на их обман, вера, или суеверие в них все же существует по тем же причинам, по которым существовала вера в чародеев. «Наука в наше время занимает совершенно то место которое занимало жречество несколько сот лет тому назад.

«Те же признанные жрецы — профессора, те же касты жречества в науке — академии, университеты, съезды.

«То же доверие и отсутствие критики в верующих и те же среди верующих разногласия, не смущающие их. Те же слова непонятные, вместо мысли, та же самоуверенная гордость.

— «Что же с ним говорить, он отрицает откровение.

— «Что же с ним говорить, он отрицает науку» («Путь жизни», стр. 284.).

А существование каст в науке, как и в обществе, не согласуется с христианством, ибо равенство — основной завет Христа.

Яндекс.Метрика

 

 

Недвижимость Балашихи