R-BOOKS.NET

Содержание

Вступление

Глава 1

Смысл жизни

Критика ортодоксального христианства

Религия и пути её познания (продолжение)

Бессмертие и индивидуальность

Религиозный вопрос в художественноых произведениях Толстого

Толстовство и Буддизм

Критические и общие замечания

Глава 2

Отношение религии к нравственности

Общество и индивидуум

Двойственная природа человека

Экономический вопрос и нравственность

Политический вопрос и учение о непротивлении злу

Христианский анархизм

Проблема нравственности в художественных произведениях

Толстой и Шопенгауэр

Критические и общие замечания

Глава 3

Война и мир - отражение искания смысла жизни

Критика истории и историков

Герой и толпа

История и нравственность к вопросу о свободе воли
Лев Толстой и Томас Харди
Критические и общие замечания
Глава 4
Культура и прогресс
Наука, теоретическая и прикладная
Просвещение и нравственность
Вопросы культуры в художественных произведениях
Толстой и Руссо
Критические и общие замечания
Глава 5
Критика исскуства
Искусство и нравственность
Истинное искусство
Вопросы искусства в художественных произведениях Толстого
Толстой и Платон
Критические и общие замечания
Глава 6
Проблемы философии и нравственности
Толстой и Бергесон
Резюме

5. ПОЛИТИЧЕСКИЙ ВОПРОС И УЧЕНИЕ О НЕПРОТИВЛЕНИИ ЗЛУ

Благодаря экономическому неравенству, говорит Толстой, деньги и собственность держат в рабстве всех, не только одних тружеников, хотя меньшинство как будто бы свободно и наслаждается всеми благами жизни, ибо господствующему классу приходится охранять эту собственность и беспокоиться о ней. Чтобы поддержать экономическое господство, требуется политическая власть, а власть имущие находятся в вечном страхе потерять свое господство. Что же касается формы власти, то это вопрос второстепенной важности, потому что равенство и свобода так же невозможны при демократическом правлении, как они немыслимы при абсолютизме. Что насилию нет границы, видно из того, что правительство вмешивается даже в частную жизнь граждан, как, например, в вопросы образования и брака.

Для более успешного насилия над массой тружеников господствующий класс только прикрывается христианской религией. Действительно, как может истинный христианин морить голодом своего брата или тащить его в суд за кражу, спрашивает Толстой, когда для него собственности не существует?

Что касается народа, то он, по мнению Толстого, недоверчиво относится к закону, так как закон держится не моральной, а физической силой. Что таково положение вещей можно судить по большому числу нарушителей закона. Нарушители закона не верят в правдивость его, видя, что он держится силой, а не правдой, и что он на стороне сильных. Да, проведение закона производится посредством грубой силы. Но разве употребление грубой силы не противоречит заповеди Христа? «В самом деле, спросите порознь каждого человека нашего времени о том, считает ли он не только похвальным, но достойным человека нашего времени заниматься тем, чтобы, получая за это несоразмерное с трудом жалованье, собирать с народа — часто нищего — подати, для того чтобы на эти деньги строить пушки, торпеды и орудия убийства против людей, с которыми мы желаем быть в мире и которые этого же самого желают по отношению нас; или тем, чтобы опять за жалованье посвящать всю свою жизнь на устройство этих орудий убийства или на то, чтобы самому готовиться к убийству и готовить к этому людей? И спросите, похвально ли и достойно ли человека, и свойственно ли христианину заниматься тем, чтобы опять за деньги ловить несчастных, заблудших, часто безграмотных, пьяных людей за то, что они присваивают чужую собственность в гораздо меньших размерах, чем мы ее присваиваем, и убивать людей не так, как это нами принято делать, и за это сажать их в тюрьмы, мучить и убивать? И похвально ли, достойно ли человека и христианина опять за деньги проповедывать в народе вместо христианства заведомо нелепые и вредные суеверия? И похвально ли, достойно ли человека отнимать у ближних для своей прихоти то, что необходимо ему для удовлетворения его первых потребностей, как это делают большие землевладельцы; или заставлять его нести сверхсильный, губящий жизнь труд для увеличения своих богатств, как это делают заводчики, фабриканты; или пользоваться нуждою людей для увеличения своих богатств, как это делают купцы? И всякий порознь, в особенности если один будет говорить про другого, скажет, что нет. И вместе с тем тот же самый человек, который видит всю гнусность этих поступков, сам никем не принуждаемый, даже иногда и без денежной выгоды жалованья, сам, произвольно из-за детского тщеславия, из-за фарфоровой побрякушки, ленточки, галунчика, которые ему позволят надеть, сам произвольно идет в военную службу, в следователи, мировые судьи, министры, урядники, архиереи, дьячки, в должности, в которых ему необходимо делать все эти дела, постыдность и гнусность которых он не может не знать»(«Царство божие внутри нас», изд. Герцика, т. V, стр. 144.) .

Конечно, если спросить эксплоататоров, достойно ли заниматься обирательством, они будут смеяться над таким вопросом и продолжат свою деятельность. Спросить капиталистов, нужны ли им богатства, которые они все продолжают копить, спросить тех, кто из-за рынков втягивают народы в войны, калеча их жизнь, «похвально» ли все это делать — и они с презрением отвернуться от такого наивного вопроса. Ведь сама деятельность отвечает на этот вопрос. Спросить капиталистическую юстицию, почему она ловит «несчастных и заблудших людей», и они усомнятся в здравом смысле того, кто такие вопросы задает. Что Толстому ответили землевладельцы на вопрос, «достойно ли человека отнимать у ближнего для своей прихоти то, что необходимо для удовлетворения его первых потребностей»? — Он, ведь, их близко знал! — И все же Толстой думал, что эти вопросы принесут желанный результат, или, может быть, он это писал потому, «что просто не мог молчать», а вовсе не потому, что ждал ответа.

Толстой был уверен, что повиновение закону, в который человек не верит, противно человеческому характеру и может быть осуществлено только посредством применения силы. Выбор лежит между повиновением и наказанием, и каков бы ни был выбор, ничего хорошего он не может принести. А всякому гражданину всегда угрожает какое-нибудь наказание, так как вся наша жизнь регулирована государством, т. е. организованной силой.

И подумать, удивляется Толстой, чем государство держится! — Судами, тюрьмами, армией, хотя всякий понимает их вред. Бедняки знают, что разделение земли несправедливо, и, вопреки собственным интересам, они содержат полицию и армию, дабы охранять это несправедливое разделение. Эта покорность объясняется боязнью перед еще более сильной несправедливостью со стороны преступных элементов. Народы вооружаются не из-за ненависти, которую они питают к другим нациям, но потому что их заставляют вооружаться в интересах правителей.

Представители науки и искусства понимают, что война приносит несчастье, и, чтобы предотвратить ее, они организовывают международные конгрессы мира. О мире они говорят и пишут, однако сами организаторы конгрессов сомневаются в собственных словах. Война, говорят некоторые из них, всегда существовала и будет существовать, так как преступные наклонности внедрены в человеческой душе. Вместо того, чтобы обвинять политическое и экономическое устройство, которое приводит к столкновениям народов, они жалуются на человеческий характер. С одной стороны, они говорят о гуманизме, с другой стороны, они не хотят видеть, что государство и идеалы плохо сочетаются. Если государство существует, смешно оплакивать войны. На то оно и существует, чтобы устраивать их. После того как дипломаты достаточно наговорились о спорных вопросах, касающихся рынков, территорий и колоний, спор решается оружием. Всякое государство существует, говорит Толстой, чтобы притеснять людей, чтобы

нарушать их свободу, и держится оно на меньшинстве с помощью ученых советников. «Правительство, — говорит Толстой, — и правящие классы опираются теперь не на право, даже не на подобие справедливости, а на такую, с помощью усовершенствований науки, искусную организацию, при которой все люди захвачены в круг насилия, из которого нет никакой возможности вырваться»(Там же, стр. 137.) .

Мы не можем ждать от правительства, говорит он, ничего другого, как только той деятельности, для которой оно создано, т.е. правительство и есть орган насилия. Совершенно безразлично, от какого образа правления народ терпит, ибо не держась на моральной силе, оно должно держаться на насилии. Государство есть организованное насилие, а организованное насилие хуже индивидуального. Что касается количества насильников, то оно безразлично для тех, кто подвергается нападению, ибо демократия и политические партии тоже опираются на грубую силу. Правление «большинства» для Толстого, как и для всякого анархиста, — не оправдание для существования правительства, ибо, по его мнению, всегда правит только меньшинство и правит оно только в свою пользу. Христианский закон не менее нарушается при демократическом, чем при монархическом правлении.

«Правительства, как это говорят нам, необходимы со своими войсками для защиты от могущих поработить нас соседних государств. Но ведь это говорят все правительства друг про друга, и вместе с тем мы знаем, что все европейские народы исповедуют одинаковые принципы свободы и братства и потому не нуждаются в защите друг от друга. Если же говорить о защите от варваров, то для этого достаточно и 0,001 тех войск, которые стоят теперь под ружьем. Так что выходит обратное тому, что говорится. Государственная власть не только не спасает от опасности нападения соседей, а, напротив, она-то и производит опасность нападения»(«Царство божие внутри нас», стр. 129.) .

Толстой приводит к одному знаменателю все правительства: правительство, которое защищает интересы эксплоататоров, и правительство, защищающее истинных народных представителей, которые охраняют трудящихся от эксплоататоров. Конечно, у Толстого смешение понятий, но смешение вовсе не случайное. Раз защищаться такой же грех, как нападать, то из этого следует, что органы власти одинаковы, но положение Толстого, что правительство есть нечто самодовлеющее, — неправильно. Правда, иногда оно может оторваться от того класса, которому оно должно служить, и тогда его сбрасывают. Обычно же всякое правительство есть орган власти имущего класса, и вместе с падением класса падает его орган власти. Его претензия на то, что оно служит всему населению, «всем» классам, — не больше чем претензия. Критика Толстым капиталистических правительств местами верна, но поставлен вопрос у него неверно. Надо различать, кому правительство служит, чьи интересы оно представляет, какой класс у власти и какой цели эта власть служит, а этого мы у Толстого не находим.

Патриотизм, по учению Толстого, искусственно насаждается учебными заведениями, прессой и церковью притом так, как этого желает государство. Но народное возбуждение носит только временный характер, ибо в душе людей патриотизма нет, хотя патриотизм выдают как настроение нации. То же можно сказать даже о патриотизме угнетенных наций.

Патриотизм не глубоко лежит в душе человека и он всегда является результатом пропаганды со стороны правящих классов. «Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых — отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти... Патриотизм есть рабство»(«Христианство и патриотизм», т. XVIII, стр. 167.) . А в другом месте Толстой вот что говорит о патриотизме: «Глупо, когда один человек считает себя лучше других народов; но еще глупее, когда целый народ считает себя лучше других народов. А каждый народ, большинство каждого народа, живет в этом ужасном, глупом и зловредном суеверии»(«Путь жизни», стр. 208.) .

Однако такой взгляд не мешал самому Толстому впасть временно в патриотизм, хотя он стоял выше морально и духовно, чем заурядные патриоты. Об этом своем чувстве он сам так передает: «Сдача Порт-Артура огорчила меня, мне — больно. Это — патриотизм. Я воспитан в нем и не свободен от него, так же как не свободен от эгоизма личного, от эгоизма семейного, даже аристократического, и патриотизма. Все эти эгоизмы живут во мне, но во мне есть сознание божественного закона, и это сознание держит в узде эти эгоизмы, так что я могу не служить им, и понемногу эгоизмы эти атрофируются»(Гусев, Н. Н. «Толстой в молодости», стр. 93.) .

Против патриотизма Толстой писал немало и не только в последние годы своей жизни. «Севастопольские рассказы», «Война и мир» и «Анна Каренина» написаны были в такое время, когда еще можно было ожидать от него патриотической вспышки, но то обстоятельство, что за несколько лет до смерти Толстой сказал, что ему больно было при сдаче Порт-Артура, показывает, какие глубокие следы в нем оставили воспитание и окружающая обстановка. И подумать только, что то была русско-японская война, так мало популярная среди русского народа! Временами «даже божественный закон» не в состоянии был держать «в узде эти эгоизмы». Замечательно, что под крестьянским платьем и при сильной симпатии к крестьянину у него все же проявляется иногда «аристократический эгоизм». Он, разумеется, мог его прикрывать, но факт его появления доказывает, что дьявол довольно часто его навещал.

Казалось бы, что капиталистический строй, опирающийся на насилие, должен держаться с согласия значительного меньшинства, но в действительности мы видим совсем иное. По мнению Толстого, немногие верят в то, что те, кто судят, арестовывают, порабощают и казнят, защищают людей от насилия или что собирание налогов в пользу небольшой кучки людей — справедливый порядок. Некоторые предлагают мирное — христианское — разрешение вопроса, другие предлагают насильственные меры. Правящий класс, однако, думая, что этот строй, основанный на насилии, вкоренился в души людей, не желает итти на уступки. Во всяком случае об уступках он начинает думать, когда нужно предупредить революционные выступления. Держится он при помощи штыка и дележа награбленным с государственными чиновниками, а также при помощи ученых.

Но в таком случае, скажут, надо только вместо скверных правителей поставить хороших и этим улучшить положение народа? Но перемена по его мнению, ничему не поможет, ибо добрых правителей нет, хорошие люди не желают править. Это язычники так определили понятие — «блага», чтобы включить особую категорию правителей, согласно же христианскому определению «блага», такое понятие мало меняет суть дела «По учению Христа, добрые — это те, которые смиряются, терпят, не противятся злу насилием, прощают обиды, любят врагов; злые — это те, которые величаются, властвуют, борются и насилуют людей, и потому, по учению Христа, нет сомнения в том, где добрые среди властвующих или покоряющихся, и где злые среди покоряющихся или властвующих. Даже как-то смешно говорить о властвующих христианах. Не-христиане, т. е. те, которые полагают свою жизнь в мирском благе, всегда и должны властвовать над христианами, теми, которые полагают свою жизнь в отречении от этих благ»(«Царство божие внутри нас», стр. 172.) .

Могут возразить, что при отсутствии власти шайка разбойников будет терроризировать мирных жителей, а жители будут бессильны против нее. — Но и это неправильно, ибо с тех пор, как человек управляет человеком, злые люди всегда господствуют.

Что же делать? Как поправить это плачевное состояние? — Не посредством замены одной формы правления другой. Даже если перемена будет радикальна, этим свобода еще не будет завоевана. В результате один класс людей будет заменен другим. Если социалисты или коммунисты, которые нападают на господствующий класс, будут стоять во главе правительства, их правление будет опираться на насилие, как и было до сих пор. Они будут притеснять прежних правителей и будут они властвовать так же деспотически, как и прежние правители, и, помимо старого способа притеснения, прибавится новый. Классовая вражда усилится еще больше, и это породит новые восстания. Такова логика каждой революции, каждой принудительной формы правления. Напрасно было бы ожидать улучшения со стороны радикалов.

Кстати сказать, уже в 1857 г. у Толстого появляются анархистские взгляды, и он их записывает так: «Все правительства равны по мере зла и добра. Лучший идеал — анархия»(Гусев, Н. Н. «Молодой Толстой», стр. 291.) .

Могут возразить, что даже позже он верил еще в организованную власть, но мы вспомним, что в патриотизме он стал сомневаться очень рано, однако это не помешало ему чувствовать иногда прилив патриотических чувств и на закате своих дней.

Что касается судов, то Толстой говорит, что они со злом борются насилием в согласии со старым, а не с новым заветом. Суд, говорит он, не установлен в целях справедливости, а чтобы мстить тем, кто преступает государственные законы. Учение же Христа состоит в том, что люди не имеют права судить других, не имеют права наказывать, — наказание никогда не исправляет людей, а развращает их еще больше. Поддерживается вера в необходимость наказания людьми, которым не исправление людей важно, а их собственное пользование властью. «Только люди, совсем одурманенные властолюбием, могут серьезно верить в то, что посредством наказания можно улучшить жизнь людей. Стоит только отрешиться от суеверия о том, что наказание исправляет людей, для того чтобы ясно видеть, что изменения в жизни людей происходят только от внутреннего, душевного изменения самих людей, а никак не от того зла, которое одни люди делают другим людям»(«Путь жизни», стр. 241.) .

Даже присягу давать запрещено Евангелием, уже не говоря о противлении злу насилием. Противление злу насилием запрещено Христом не только потому, что это идет вразрез с законом любви, но и потому, что насилие, даже в смысле защиты, не уменьшает, а увеличивает преступление. Единственное средство остановить преступление — это не останавливать его физической силой, а только убеждать преступника не совершать его. Эту мысль он выражает в письме к американцу Крозьби: «Предполагается, что необходимо убить разбойника, чтобы спасти ребенка, но стоит только подумать о том, на каком основании должен поступить так человек, будь он христианин или не-христианин, для того чтобы убедиться, что поступок такой не может иметь никаких разумных оснований и считается необходимым только потому, что 2000 лет тому назад, такой образ действия считался справедливым и люди привыкли поступать так.

Для чего не-христианин, не признающий Бога и смысла жизни в исполнении Его воли, защищая ребенка, убьет разбойника? Не говоря уже о том, что убивая разбойника, он убивает наверное, а не знает еще наверное до последней минуты, убил бы разбойник ребенка или нет, не говоря уже об этой неправильности, кто решил, что жизнь ребенка нужнее, лучше жизни разбойника?

«Ведь если человек не-христианин и не признает Бога и смысла жизни в исполнении Его воли, то руководить выбором его поступков может только расчет, т. е. соображения о том, что выгоднее для него и для всех людей: продолжение жизни разбойника или ребенка? Для того же, чтобы решить это, он должен знать, что будет с ребенком, которого он спасет, и что было бы с разбойником, которого он убивает, если бы он не убил его? А этого он не может знать. И потому, если человек не христианин, он не имеет никакого разумного основания для того, чтобы смертью разбойника спасать ребенка.

«Если же человек христианин и потому признает Бога и смысл жизни в исполнении Его воли, то какой бы страшный разбойник ни нападал на какого бы то ни было, невинного и прекрасного ребенка, он еще менее имеет основания, отступив от данного ему Богом закона, делать над разбойником то, что разбойник хочет сделать над ребенком; он может умолять разбойника, может подставить свое тело между разбойником и его жертвой, но одного он не может: сознательно отступить от данного ему закона Бога, исполнение которого составляет смысл его жизни. Очень может быть, что по своему дурному воспитанию, по своей животности, человек, будучи язычником или христианином, убьет разбойника не только в защиту ребенка, но даже в защиту себя или даже своего кошелька, но это никак не будет значить, что это должно делать, что должно приучать себя и других думать, что это нужно делать»(«Свободная мысль», 1900 г., изд. Швейцарского отдела, № 5 — 6, стр. 86 — 87.) .

А в другом месте: «Непротивление злу не только потому важно, что человеку должно для себя, для достижения совершенства любви, поступать так, но еще и потому, что только одно непротивление прекращает зло, помещает его в себе, нейтрализует его, не позволяет ему итти дальше, как оно неизбежно идет, как передача движения упругими шарами, если только нет той силы, которая поглощает его. Деятельное христианство, не в том, чтобы делать, творить христианство, а в том, чтобы поглощать зло»(«Дневник Льва Николаевича Толстого», 12 июня, 1898 г.) .

Эти выписки очень характерны для учения Толстого о непротивлении злу, характерны для его толкования Евангелия и того значения, какое он придавал религии, как опоре морали. Они также характерны для его метода аргументации.

Что же приводит к преступлению, по мнению Толстого, и как нужно бороться с ним? Толстой снимает с преступника ответственность за злодеяние и приписывает ее строю, который делает возможным его преступление. Когда мы изучаем преступников, говорит он, мы приходим к заключению, что некоторые являются жертвами классовой борьбы, другие сходят с пути истины, благодаря дурному воспитанию, или благодаря болезням, или из-за психических недугов. На этих людей нужно во-время обращать должное внимание, когда еще возможно предотвращение преступлений. Разумеется, не все арестанты преступники. В тюрьме можно встречать людей, стоящих и умственно и морально выше многих, находящихся на свободе, согласно взгляду Толстого это можно сказать не только относительно политических заключенных. Эту мысль Толстой выражает устами Нехлюдова: «И мыслью пробежав по всем тем лицам, на которых проявлялась деятельность учреждений, восстанавливающих справедливость, поддерживающих веру и воспитывающих народ, — от бабы, наказанной за беспатентную торговлю вином, и малого за воровство, и бродягу за бродяжничество, и поджигателя за поджог, и банкира за расхищение, и тут же эту несчастную Лидию за то только, что от нее можно было получить нужные сведения, и сектантов за нарушение православия, и Гуркевича за желание конституции, — Нехлюдову с необыкновенной ясностью пришла мысль о том, что всех этих людей хватали, запирали или ссылали совсем не потому, что эти люди нарушали справедливость или совершали беззакония, а только потому, что они мешали чиновникам и богатым владеть тем богатством, которое они собирали с народа» («Воскресенье», кн—ство «Народная мысль», стр. 200.) .

Тут Толстой совершенно прав: хватают и ссылают в капиталистических странах людей именно за то, что они мешают «чиновникам и богатым владеть тем богатством», которое они грабят у народа. Также прав Толстой в том, что при надлежащем воспитании, многих преступников можно было бы спасти от преступлений. Но при строе, где собственность приобретается посредством похищения продуктов чужого труда, где собственность стоит выше человеческой жизни, где большинство принуждено жить не для себя, а для других, нечего, кроме преступлений, ожидать. Что же касается положения, что люди наказываются не за грехи, а самими грехами, то факты говорят совсем другое, а именно сами преступники (мы имеем в виду эксплоататоров и их свиты) наказывают тех, кто на эти грехи указывает. Когда не будет классов и не будет эксплоатации одного класса другим, тогда не будет экономической надобности совершать преступления, тогда общественное воспитание будет другое, и наказание тюрьмой будет не нужно. Только это не будет «царство божие на земле», а царство людей на земле, без классов и без частной собственности на средства производства и потому насилию во имя собственности, во имя государства места не будет. Государство будет излишним, но и бог никому не будет нужен, ибо бог до сих пор служит «духовной дубинкой» в руках господствующего класса, чтобы затуманить головы рабов, как государство служит «физической дубинкой» в руках господствующего класса. Воспитание устранит все это в будущем. Религиозное воспитание, средство порабощения народа, отпадает, как никому ненужное оружие, как мракобесие, мешающее свободному развитию человека, но все это придет не само собою, а при помощи того класса, который создает все на земле, и придет оно не потому, что притеснители и паразиты будут наказываться совестью. Их будет карать сильная рука трудящегося класса, который стряхнув своих угнетателей, будет до тех пор держать их в своих руках, пока класс этот, как класс, будет уничтожен, но и трудящийся класс, как таковой, уничтожится, и будет только одно свободное человечество, трудящееся, но не эксплоатирующее, при котором каждый будет давать обществу столько, сколько он будет в состоянии давать соразмерно способностям. То общество будет устроено на взаимном доверии, но не так, как Толстой представляет себе — верой в бога.

Яндекс.Метрика

 

 

Недвижимость Балашихи