R-BOOKS.NET
Navibar.htm
Жуковский, этот поэт, гений которого всегда был прикован к туманному

Альбиону и фантастической Германии, вдруг забыл своих паладинов, с ног до головы закованных в сталь, своих прекрасных и верных принцесс, своих колдунов и свои очарованные замки - и пустился писать русские сказки...

Нужно ли доказывать, что эти русские сказки так же не в ладу с русским духом, которого в них слыхом не слыхать и видом не видать, как не в ладу с русскими сказками греческий или немецкий гекзаметр?..

Но не будем слишком строги к этому заблуждению могущественного таланта, увлекшегося духом времени: Жуковский вполне совершил свое поприще и свой подвиг: мы больше не в праве ничего ожидать от него.

Вот другое дело Пушкин: странно видеть, как этот необыкновенный человек, которому ничего не стоило быть народным, когда он не старался быть народным, теперь так мало народен, когда решительно хочет быть народным, странно видеть, что он теперь выдает нам за нечто важное то, что прежде бросал мимоходом, как избыток или роскошь.

Мне кажется, что это стремление к народности произошло оттого, что все живо почувствовали непрочность нашей подражательной литературы и захотели создать народную, как прежде силились создать подражательную.

Итак, опять цель, опять усилия, опять старая погудка на новый лад? Но разве Крылов потому народен в высочайшей степени, что старался быть народным? Нет, он об этом нимало не думал, он был народен, потому что не мог не быть народным, был народен бессознательно, и едва ли знал цену этой народности, которую усвоил созданиям своим без всякого труда и усилия. По крайней мере, его современники мало умели ценить в нем это достоинство: они часто упрекали его за низкую природу и ставили на одну с ним доску прочих баснописцев, которые были несравненно ниже его.

Следовательно, наши литераторы, с такой ревностью заботящиеся о народности, хлопочут по-пустому. И в самом деле, какое понятие имеют у нас вообще о народности? Все, решительно все, смешивают ее с простонародностью и отчасти с тривиальностью.

Но это заблуждение имеет свою причину, свое основание, и на него отнюдь не должно нападать с ожесточением. Скажу более: в отношении к русской литературе нельзя иначе понимать народности. Что такое народность в литературе? Отпечаток народной физиономии, тип народного духа и народной жизни, но имеем ли мы свою народную физиономию? Вот вопрос трудный для решения. Наша национальная физиономия всего больше сохранилась в низших слоях народа, посему наши писатели, разумеется, владеющие талантом, бывают народны, когда изображают, в романе или драме, нравы, обычаи, понятия и чувствования черни. Но разве одна чернь составляет народ? Ничуть не бывало. Как голова есть важнейшая часть человеческого тела, так среднее и высшее сословие составляет народ по преимуществу. Знаю, что человек во всяком состоянии есть человек, что простолюдин имеет такие же страсти, ум и чувство, как и вельможа, и посему так же, как и он, достоин поэтического анализа, но высшая жизнь народа преимущественно выражается в его высших слоях, или, вернее всего, в целой идее народа. Посему, избрав предметом своих вдохновений одну часть оного, вы непременно впадаете в односторонность.

Равным образом, вы не избежите этой крайности, и отмежевав для своей творческой деятельности нашу историю до Петра Великого. Высшие же слои народа у нас еще не получили определенного образа и характера, их жизнь мало представляет для поэзии.

Не правда ли, что прекрасная повесть Безгласного "Княжна Мими" немножко мелка и вяла? Помните ли вы ее эпиграф? - "Краски мои бледны, сказал писец: что ж делать? в нашем городе нет лучших!" Вот вам самое лучшее оправдание со стороны поэта, и вместе самое лучшее доказательство, что в сей повести он народен в высочайшей степени.

Так неужели наша народность в литературе есть мечта? Почти так, хотя и не совсем. Какой главный элемент наших произведений, отличающихся народностью?

Очерки о древнерусской жизни (до Петра Великого), или простонародной жизни, и отсюда неизбежные подделки под тон летописей и народных песен, или под лад языка наших простолюдинов. Но ведь в этих летописях, в этой жизни давно прошедшей, веет дыхание общей человеческой жизни, являющейся под одной из тысячи ее форм, умейте же уловить его вашим умом и чувством и воспроизвести вашей фантазией в своем художественном создании. В этом вся сила и важность. Но вам надо быть гением, чтобы в ваших творениях трепетала идея русской жизни: это путь самый скользкий.

Мы так отделены, или, лучше сказать, оторваны эрою Петра Великого от быта наших пращуров, что вашему произведению непременно должно предшествовать глубокое изучение этого быта. Итак, соразмеряйте ваши силы с целью и не слишком самонадеянно пищите: русские в таком-то или в таком-то году (118).

Притом еще надо заметить и то, что русская жизнь до Петра Великого была слишком спокойна и односторонняя или, лучше, сказать, она проявлялась своим, оригинальным образом: вам легко будет оклеветать ее, придерживаясь Вальтера-Скотта. Писатель, который на любви оснует план своего романа и целью усилий героя поставит руку и сердце верной красавицы, покажет явно, что ой не понимает Руси.

Я знаю, что наши бояре лазили через тыны к своим прелестницам, но это было оскорбление и искажение величавой, чинной и степенной русской жизни, а не проявление оной; таких рыцарей ночи наказывали ревнивцы плетьми и кольями, а не разделывались с ними на благородном поединке, такие красавицы почитались беспутными бабами, а не жертвами страсти, достойными сострадания и участия. Нашы деды занимались любовью с законного дозволения, или мимоходом, из шалости, и не сердце клали к ногам своих очаровательниц, а показывали им заранее шелковую плетку и неуклонно следовали мудрому правилу: люби жену, как душу, а тряси ее, как грушу, или бей ее, как шубу. Вообще сказать, мы еще и теперь любим не совсем по-рыцарски, а исключения ничего не доказывают.

Что ж касается до живого и сходного с натурою изображения сцен простонародной жизни, то не слишком обольщайтесь ими. Мне очень нравится в "Рославлеве" сцена на постоялом дворе, но это потому, что в ней удачно обрисован характер одного из классов нашего народа, характер, проявляющийся в решительную минуту отечества, пословицы, поговорки и ломаный язык, сами по себе, не имеют ничего занимательного.

Из всего сказанного мною выходит, что наша народность покуда состоит в верности изображения картин русской жизни, но не в особенном духе и направлении русской деятельности, которые бы проявлялись равно во всех творениях, независимо от предмета и содержания оных. Всем известно, что французские классики офранцуживали в своих трагедиях греческих и римских героев: вот истинная народность, всегда верная самой себе и в искажении творчества! Она состоит в образе мыслей и чувствований, свойственных тому или другому народу.

Я свято верю в гениальность Гете, хотя по незнанию немецкого языка чрезвычайно мало знаком с ним, но, признаюсь, плохо верю эллинизму его "Ифигении" чем выше гений, тем более он сын своего века и гражданин своего мира, и подобные попытки с его стороны выразить совершенно чуждую ему народность всегда предполагают подделку, более или менее неудачную. Итак, есть ли у нас народность литературы в этом смысле?

Нет, да покуда, при всех благородных желаниях просвещенных патриотов, и быть не может. Наше общество еще слишком юно, еще не установилось, еще не освободилось от европейской опеки, его физиономия еще не выяснилась и не выформировалась. "Кавказского пленника", "Бахчисарайский фонтан", "Цыган" мог написать всякий европейский поэт, но "Евгения Онегина" и "Бориса Годунова" мог написать только поэт русский.

Безотносительная народность доступна только для людей, свободных от чуждых иноземных влияний, и вот почему народен Державин. Итак, наша народность состоит в верности изображения картин русской жизни. Посмотрим, как успели в этом поэты нового периода нашей словесности.

Начало этого народного направления в литературе было сделано еще в Пушкинском периоде, только тогда оно не так резко выказалось. Зачинщиком был г. Булгарин. Но так как он не художник, в чем теперь никто уже не сомневается, кроме друзей его, то он принес своими романами пользу не литературе, а обществу, т. е. каждым из них доказал какую-нибудь практическую житейскую истину, а именно

I "Иваном Выжигиным" вред, причиняемый России заморскими выходцами и пройдохами, предлагающими им свои продажные услуги в качестве гувернеров, управителей, а иногда и писателей;

II "Дмитрием Самозванцем": кто мастер изображать мелких плутов и мошенников, тот не берись за изображение крупных злодеев (119);

III. "Петром Выжигиным": спустя лето, в лес по малину не ходят; другими словами: куй железо, пока горячо.

Повторяю: Фаддей Венедиктович не поэт, а философ практический, философ жизни действительной. Поэтическая сторона его созданий проявляется только в живом и верном изображении мошенничеств и плутней.

Долг справедливости требует заметить, что он необыкновенным успехом своих романов, их необыкновенно удачным сбытом, способствовал много к подавлению нашей литературной деятельности и произвол бесовское поколение романов. Ему же обязана российская публика и появлением не литературное поприще Александра Анфтюшича Орлова.

Народному направлению много способствовал г. Погода. В 1826 году появилась его маленькая повесть "Нищий", а в 1829 - "Черная немочь". Обе они замечательны по верному изображению русских простонародных нравов, по теплоте чувства, по мастерскому рассказу, а последняя и по прекрасной, поэтической идее, лежащей в основании.

Если бы г. Погодин прогрессивно возвышался в своих повестях, то русская литература имела бы в нем такого писателя, которым по справедливости могла бы гордиться. Впрочем, не одному ему принадлежи честь начала народности в повестях: ее разделяли с ним в большей или меньшей мере, и другие замечательные таланты*

"Юрий Милославский" был первым хорошим русским романом.

Не имея художественной полноты и целости, он отличается необыкновенным искусством в изображении быта наших предков, когда этот быт сходен с нынешним и проникнут необыкновенною теплотою чувства.

Присовокупите к этому увлекательность рассказа, новость избранного поприща, на котором он не имел себе ни образца, ни предшественника; и вы поймете причину его необычайного успеха. "Рославлев" отличается теми же красотами и теми же недостатками: отсутствием полноты и целости, и живыми картинами простонародного быта.

"Киргиз-Кай-сак" г. Ушакова был явлением удивительным и неожиданным: он отличается глубоким чувством и другим достоинствами истинно-художественного произведения и, между тем, принадлежит автору "Кота Бурмосека" и длинных и заумных статей о театре, о польской литературе, о том и о сем, и отличающимися беззубым остроумием и забавными претензии на критический талант и ученость. Что ж делатъ? "Kиргиз-Кай-сак", в сем отношении, есть единственное явление в нашей

литературе; разве Аблесимов не написал, можно сказать, ненарочно, "Мельника", а г. Воейков - "Дома сумасшедших"? ..

 

 

 

Яндекс.Метрика

Новостройки Балашихи