R-BOOKS.NET
Navibar.htm
Только для двух из них можно сделать исключение, только два из них представляют любопытный, поучительный и богатый результат для наблюдателя.

Один, старец, водивший, бывало, на помочах наше юное общество, издавна пользовавшийся огромным авторитетом и деспотически управлявший литературными мнениями; другой, юноша, с пламенною душою, с благородным рвением к общей пользе, со всеми средствами достичь своей прекрасной цели, и, между тем, не достигший ее.

"Вестник Европы" пережил несколько поколений, воспитал несколько поколений, из коих последнее, взлелеянное им, восстало с ожесточением на него же, но он всегда оставался одним и тем же, не изменялся и бился до последних сил: это была борьба благородная и достойная всякого уважения, борьба не из личных мелочных выгод, но из мнений и верований задушевных и кровных. Его убило время, а не противники, и потому его смерть была естественная, а не насильственная *.

"Московский Вестник" имел большие достоинства, много ума, много таланта, много пылкости но мало, чрезвычайно мало сметливости и догадливости, и поэтому сам был причиною своей преждевременной кончины. В эпоху жизни, в эпоху борьбы и столкновения мыслей и мнений, он вздумал наблюдать дух какой-то умеренности и отчуждения от резкости в суждениях и, полный дельными и учеными статьями, был тощ рецензиями и полемикою, кои составляют жизнь журнала, был беден повестями, без коих нет успеха русскому журналу, и, (* Любопытная вещь. Г. Каченовский), который восстановил против себя пушкинское поколение и сделался предметом самых жесточайших его преследований и нападков, как литературный деятель и судья, в следующем поколении нашел себе ревностных последователей и защитников, как ученый, как исследователь отечественной истории (112).

Впрочем, это ничуть не удивительно: один человек не может вместить в себе всего, всеобъемлимость ума к многосторонность таланта дается не многим избранным. Поэтому у г. Гоголя читайте его прекрасные сказки, а у г. Каченовского его, или написанные под его влиянием и руководством, статьи о русской истории, и помните латинскую поговорку: suum cuique, а более всего мудрое правило нашего великого баснописца: “Беда, коль пироги начнет печи сапожник, А сапоги тачать пирожник.”

Я не ученый, и в истории смыслю весьма немного, сужу не как знаток, но как любитель: но ведь не из любителей ли состоит и публика? Поэтому всякое добросовестное мнение любителя должно заслуживать некоторого внимания, тем более, если оно есть отголосок общего, т. е. господствующего мнения.

Теперь у нас две исторические школы: Шлецера и г. Каченовского. Одна опирается на давности, привычки, уважении к авторитету ее основателя; другая, сколько я понимаю, - на здравом смысле и глубокой учености. Будучи совершенно невинен в последней, я имею некоторые притязания на первый, вследствие чего мне кажется очень естественным, что настоящее поколение, чуждое воспоминаний старины и предубеждений авторитетов, горячо приняло исторические мнения г. Каченовского. Впрочем, ученая литература не мое дело: я сказал это так, мимоходом, а который,

что всего ужаснее, не вел подробной и отчетливой летописи мод и не прилагал модных картинок, без которых плохая надежда на подписчиков русскому журналисту.

Что ж делать? Без маленьких и, по-видимому, пустых уступок нельзя заключить выгодного мира.'

"Московский Вестник" был лишен современности, и теперь его можно читать, как хорошую книгу, никогда не теряющую своей цены, но журналом, в полном смысле сего слова, он никогда не был. Журналисты, как и поэты, родятся и бывает ими по призванию. Я не хотел говорить о журналах и как-то против своей воли увлекся, посему, говоря о покойниках, скажу слова два об одном живом, не упоминая, впрочем, его имени, которое весьма не трудно угадать.

Он уже существует давно: был единичным, двойственным и наконец сделался тройственным, и всегда отличался от своей собратий какого-то рода особенною безличностью то время когда "Вестник Европы" отстаивал святую старину и до последнего вздоха бился с ненавистною новизною, в то время, когда юное поколение новых журналов сражалось, в свою очередь, не на живот, а на смерть с скучною, опостылевшею стариною, и с благородным самоотвержением силилось водрузить хоругвь века, - журнал, о коем я говорю, составил себе новую эстетику, вследствие которой то творение было высоко и изящно, которое печаталось во множестве экземпляров и хорошо раскупалось, новую политику, вследствие коей писатель ныне был выше Байрона, а завтра претерпевал chute complete (115).

Вследствие сей-то благоразумной политики некоторые из наших Вальтер-Скоттов писали повести о Никандрах Овистушкиных, авторах поэм: "Жиды" и "Воры", и пр. и пр. (116). Словом, этот журнал был единственным и беспримерным явлением в нашей литературе.

Итак, настал новый период словесности. Кто же явился главой этого нового, этого четвертого периода нашей недорослой словесности? Кто, подобно Ломоносову, Карамзину и Пушкину, овладел общественным вниманием и мнением, самодержавно правил последним, положил печать своего гения на произведения своего времени, сообщил ему жизнь и дал направление современным талантам?

Кто, говорю я, явился солнцем этой новой мировой системы? Увы! никто, хотя и многие претендовали на это высокое титло. Еще в первый раз литература явилась без верховной главы, и из огромной монархии распалась на множество мелких, независимых одно от другого государств, завистливы! и враждебных одно другому.

Голов было много, но они так же скоро падали, как скоро и возвышались, словом, этот период есть период нашей литературной истории в темную годину междуцарствия и самозванцев.

Как противоположен был Пушкинский период Карамзинскому, так настоящий период противоположен Пушкинскому. Деятельность и жизнь кончились, громы оружия затихли, и утомленнее бойцы вложили мечи в ножны на лаврах, каждый приписывая себе победу и ни один не выиграв ее в полном смысле сего слова.

Правда, в начале, особенно первых двух лет, еще бились отчаянно, но это была уже не новая война, а окончание старой: это была тридцатилетняя война после смерти Густава Адольфа и погибели Валленштейна, Теперь кончилась и эта кровопролитная война, но без Вестфальского мира, без удовлетворительных результатов для литературы. Период Пушкинский отличался какою-то бешеною маниею к стихотворству; период новый, еще в самом своем начале, оказал решительную наклонность к прозе. Но, увы! это было не шаг вперед, не обновление, а оскудение, истощение творческой деятельности. В самом деле, дошло до того, что теперь уже утвердительно говорят, будто в наше время самые превосходные стихи не могут иметь никакого успеха. Нелепое мнение! Очевидно, что оно, как и все, принадлежит не нам, а есть вольное подражание мнениям наших европейских соседей. У них часто повторяли, что в наш век эпопея не может существовать, а теперь, кажется, сбиваются на то, что в наше время и драма кончилась. Подобные мнения весьма странны и неосновательны.

Поэзия у всех народов и во все времена была одно и то же в своем существе: переменялись только формы, сообразно с духом, направлением и успехом, как всего человечества вообще, так и каждого народа в частности. Разделение поэзии на роды не есть произвольное: причина и необходимость оного скрывается в самой сущности искусства. Родов поэзии только три и больше быть не может. Всякое произведение, в каком бы то ни было роде, хорошо во все века и в каждую минуту, когда оно по своему духу и форме носит на себе печать своего времени и удовлетворяет все его требования. Где-то было сказано, что "Фауст" Гете есть "Илиада" нашего времени: вот мнение, с которым нельзя не согласиться!

И в самом деле, разве Вальтер-Скотт также не есть наш Гомер, в смысле эпика, если не выразителя полного духа времени? Так и у нас теперь: явись новый Пушкин, но не Пушкин 1835, а Пушкин 1829 года, и Россия снова начала бы твердить – стихи, но кто, кроме несметных читателей ex officio, даже подумает и взглянуть на изделия новых наших стиходеев: гг. Ершовых, Струговщиковых, Марковых, Снегиревых и пр?...

Романтизм - вот первое слово, огласившее Пушкинский период, народность - вот альфа и омега нового периода. Как тогда всякий бумагомаратель из кожи лез, чтобы прослыть романтиком, так теперь всякий литературный шут претендует на титло народного писателя. Народность - чудное словечко! Что перед ним ваш романтизм! В самом деле, это стремление к народности весьма замечательное явление. Не говоря уже о наших романистах и вообще новых писателях, взгляните, что делают заслуженные корифеи нашей словесности.

 

 

 

Яндекс.Метрика

Новостройки Балашихи