R-BOOKS.NET
Navibar.htm

Деятельная натура Белинского, вечно искавшего ответа на мучительные запросы передовых, мыслящих кругов русского общества, не могла остановиться на шеллингианстве; если бы Белинский и другие революционные просветители всегда следовали за Шеллингом, они были бы обречены на такое же полное примирение с гнусными сторонами окружавшей их действительности, к какому пришел в 30-х годах прошлого века сам Шеллинг.

Продолжая разделять взгляды немецкой классической философии, ее идею развития и отрицания, Белинский в 1835—1836 гг. ищет такой передовой философской теории, которая была бы свободна от «созерцательности» Шеллинга, наиболее радикально отрицала бы «гнусную действительность» и указывала бы пути изменения мира.

Философия Фихте, бывшая теоретическим отражением победоносного шествия французской буржуазной революции, утверждавшая активность и действенность мыслящего Я, показалась Белинскому и Бакунину, познакомившему Белинского с фихтеанством, «философией действия», способной якобы дать ответ на мучительные вопросы действительности.

Сама действительность все более и более убеждала Белинского в неосновательности его надежд на просвещение народа и цивилизацию России под эгидой царского правительства. В философии Фихте, как позднее говорил сам Белинский, он почувствовал запах крови, проявление робеспьеризма.

Но в условиях отсутствия массового революционно-демократического движения в России 30-х годов прошлого века «бунт» Белинского против действительности ограничивался сферой абстрактно-теоретической мысли, субъективизмом.

Восприняв основную идею субъективного идеализма Фихте, он провозглашает: «Вне мысли все призрак, мечта; одна мысль существенна и реальна. Что такое ты сам? Мысль, одетая телом; тело твое сгниет, но твое я останется, следовательно, тело твое есть призрак, мечта, но я твое существенно и вечно» (Белинский, Письма, т. I, стр. 89.).

Отсюда вытекало признание действительной жизнью жизни идеальной и убеждение в том, что так называемая действительная жизнь есть призрак, пустота.

В единственной философской статье этого периода — рецензии на книгу Дроздова «Опыт системы нравственной философии», излагая основные идеи философии Фихте, Белинский не свободен от религиозных, мистических веяний; так, он говорит о Христе как идеале человеческого совершенства, соглашается с «почтенным автором», церковником Дроздовым, что «человек создан по образу и подобию божьему» и т. д.

Освобождая от этих наносных шлаков истинные взгляды Белинского, испытавшего в годы мучительных исканий идейной правды различные влияния, мы можем открыть и в этой рецензии ценное, рациональное зерно: Белинский, верный своему просветительскому идеалу, идеалу гуманизма, провозглашает необходимость безграничного развития человеческого сознания, просвещения и нравственности. Он пишет: «Каждый человек должен любить человечество, как идею полного развития сознания, которое составляет и его собственную цель, следовательно, каждый человек должен любить в человечестве свое собственное сознание в будущем, а любя это сознание, должен споспешествовать ему» (Белинский, Соч., т. Ш, стр. 76)

В этой же рецензии Белинский пытается на базе фихтеанского идеализма преодолеть ограниченность вульгарного эмпиризма и абстрактного рационализма: утверждая, что эмпиризм — «здание, построенное на песке», и что «факты должно объяснять мыслью, а не мысли выводить из фактов», он в то же время чувствует метафизическую ограниченность абстрактного рационализма и требует проверки умозрения фактами.

Повернувшись спиной к окружавшей его русской действительности, Белинский, сочувствовавший французской . революции и восторгавшийся Робеспьером, однако, еще не стал в эти годы на путь революционного отрицания гнусных крепостнических порядков.

В это время, в 1836—1837 гг., он считает политическую борьбу с полицейско-крепостническими порядками в России преждевременной. В своем письме Д. П. Иванову 7 августа 1837 г. он пишет: «Вся надежда России на просвещение, а не на перевороты, не на революции и не на конституции. .. Гражданская свобода должна быть плодом внутренней свободы каждого индивида, составляющего народ, а внутренняя свобода приобретается сознанием. И таким-то прекрасным путем достигнет свободы наша Россия» (Белинский, Письма, т. I, стр. 92).

Хотя Белинский и в этот период своей деятельности остается решительным врагом крепостничества и мечтает о том, что дети его поколения будут знать о крепостном праве только как о факте историческом, прошедшем, он еще надеется исключительно на просвещение народа по почину царского правительства, ибо не видит в тогдашней российской действительности реальной общественной силы, которая могла бы осуществить революционное уничтожение крепостного строя. Вот почему он боится, что крепостные крестьяне, забитые вековым гнетом и темнотой, после освобождения пойдут не в парламент, а в кабак — пить вино, бить стекла и вешать дворян. Эта мысль, звучащая диссонансом в устах Белинского — будущего революционного демократа, автора знаменитого «Письма к Гоголю», порождена сознанием отсталости, забитости и темноты, на которую крепостники веками обрекали великий русский народ.

Ленин в своей исторической статье «О национальной гордости великороссов», приведя в пример слова Чернышевского о тогдашнем положении русского народа: «Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы», вскрыл, что за этими словами кроется великая сила «настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения» (Ленин, Соч.,. т. XVIII, стр. 81.).

Белинский, страдальчески воспринимавший неподвижность и вековую забитость крепостных крестьян, так же как впоследствии Чернышевский, горячо любил великий русский народ и, проклиная его рабское положение

в крепостной России, жил надеждой на его славное будущее.

* * *

Письмо Белинского Д. И. Иванову, написанное из Пятигорска 7 августа 1837 г., является переломным пунктом в переходе Белинского от фихтеанского идеализма к диалектическому идеализму Гегеля.

Увлечение гегельянством было присуще широким кругам образованного русского общества 30—40-х годов. Философия Гегеля была теоретической почвой для двух диаметрально противоположных идейных течений русской общественной мысли — западничества и славянофильства.

Западников в философии Гегеля привлекал диалектический метод, учение о беспрерывном и всестороннем развитии и взаимной связи всех явлений мира; исходя из этих основных пунктов философии Гегеля; западники могли опровергать панславистские теории о незыблемости «самобытных устоев» русской жизни и об «особом пути» развития России.

Славянофилов, наряду с «философией откровения» Шеллинга, привлекало учение Гегеля об особой роли, которую играет каждый народ в истории человечества, о великом значении «национального духа»; на этой основе они приходили к выводам, прямо противоположным западничеству.

Белинский познакомился с философией Гегеля в 1837 г. через посредство Каткова и Бакунина и стал страстным ее последователем.

К осени 1837 г. Белинский, так же как и Бакунин, познакомивший Белинского с философией Гегеля, пришел к выводу, что абстрактное отрицание действительности в угоду мыслящему Я не может дать никаких практических результатов, что действительность есть непреложный факт, которого не опровергнешь субъективно-идеалистическими заклинаниями. «Все, что ни есть,—говорит вслед за Гегелем Белинский, — есть или являющийся разум (разум в явлении) или сознающий разум (разум в сознании). Дело сознающего разума — сознавать действительность, а не творить ее».

Истинное значение и революционный характер философии Гегеля состояли в том, что она выдвинула идею вечного развития и опровергла мысль об окончательном характере результатов человеческого познания; этот ее вывод был воспринят Белинским, которого одолевали сомнения в абсолютности результатов фихтеанской философии и всесилии мыслящего Я.

Для Гегеля все общественные порядки, сменяющие друг друга, закономерны и необходимы и представляют собой лишь преходящие ступени бесконечного развития самосознающего духа; поэтому Белинский, искавший объяснения падения государств, происхождения завоеваний, причин социальных несправедливостей, произвола властей и других жгучих вопросов окружавшей его действительности, воспринял гегелевский тезис; «все действительное разумно, все разумное действительно».

Но Белинский, не различавший в это время существующего от действительного, не понявший, что действительность выше существования и не заметивший революционного момента, заложенного в тезисе Гегеля: «все действительное разумно, все разумное действительно», настолько широко применил его, что в своих статьях и письмах 1838—1840 гг. объявил действительным, а следовательно, и разумным все существующее, в том числе царское самодержавие и всю гнусную крепостническую действительность.

Чем вызвано такое восторженное преклонение Белинского перед философией Гегеля и его примирение с гнусной действительностью царской России 30-х годов прошлого века?. Известную роль в этом идейном повороте Белинского сыграло влияние русских гегельянцев — Каткова и «переметной сумы»—М. Бакунина, который в 1838 г. в своем предисловии к «Гимназическим речам» Гегеля выражал надежду на то, что «новое поколение сроднится наконец с нашею прекрасною Русскою действительностью^ и что, оставив все пустые претензии на гениальность, оно ощутит наконец в себе законную потребность быть действительными Русскими людьми» (Цит. по соч. Белинского, т. IV, стр. 492).

Но ограничиться признанием влияния Каткова и Бакунина на Белинского было бы неправильно. Нельзя согласиться и с часто встречающейся в литературе точкой зрения о том, что Белинский якобы не понял системы Гегеля и поэтому примирился с тогдашней российской' действительностью. Известно, что сам Гегель в предисловии к своей «Философии права» пришел, вопреки своему диалектическому методу, к отождествлению всего существующего с действительным и прославлению его как разумного.

Временное примирение Белинского с действительностью правильно объясняет Г. В. Плеханов в своей статье 1897 г. «Белинский и разумная действительность». Плеханов пишет там следующее:

«Белинский мирился не с действительностью, а с печальной судьбой своего абстрактного идеала.

Еще недавно он мучился, сознавая, что этот идеал не находит никакого приложения к жизни. Теперь он отказывается от него, убедившись, что он неспособен привести ни к чему, кроме «абстрактного героизма», бесплодной вражды с действительностью. Но это не значит, что Белинский поворачивается спиною к прогрессу. Вовсе нет. Это значит только, что теперь он собирается служить ему иначе, чем собирался служить прежде» (Плеханов, Соч., т. X, стр. 223).

 

 

 

Яндекс.Метрика

Новостройки Балашихи